Из диспропорции Дюрер выводил все болезни, скоропостижные смерти, дурной характер, дурные наклонности.
…А, вот последние данные О моне Лизе и Витрувианском человеке. Любую загадку, даже оставленную человечеству гением, время непременно разгадает!
МОНА
«Il tempo avanza a passo diverso con diverse persone. Ti dirò con chi il tempo va d′ambio, con chi il tempo va al trotto, con chi il tempo va al galoppo, e con chi sta fermo».
Я перевела эти слова Вильяма Шекспира о времени и о нас, кто время может изменять в силу своего характера, на итальянский язык, потому, что хочу писать об итальянке – Моне Лизе. В ее фамилии «Джоконда», мне всегда чудилось что-то зловещее, змеиное (кстати, не мне одной, а Наполеону тоже, когда Ritratto di Monna Lisa del Giocondo, висел у него в спальне дворца Тюильри). А Джоконда, скорее всего фамилия ее мужа, флорентинца, торговца шелком… Лиза была третьей женой Франческо дель Джокондо – так пишут. Две предыдущие жены умерли, едва достигнув бальзаковского возраста. Конечно же, я не рассчитываю поставить все точки над «и»! Вероятно, Мона Лиза будет сводить с ума своей загадочной улыбкой… вечно! Сразу хочу «приземлить» своих читателей, показать, что не буду захлебываться в похвале создателю Моны, как некогда великий итальянец, который и в глаза не видел портрета Моны, тем не менее, описал его и все малейшие детали Моны (корешки волосиков на ее лице и поры ее божественной кожи, испарину на лбу, влагу глаз и т.д.) – Вазари. Воспринимая Мону, как женщина, я почему-то всегда вспоминаю, что если во Флоренции «Мона» или «Монна» суть сокращенное мадонна, то в Венеции «мона» – женский половой орган… Не буду дальше развивать эту мысль. Вот сразу еще одна загадка: имел ли в виду Леонардо венецианскую мону, когда писал с «невероятной страстью» (как отмечают многие знатоки) портрет жены торговца шелком? Теперь небольшое отступление.
Муза для мужчины-творца, это намного больше, чем просто аллегория или миф. Вспомним Пигмалиона – царя и скульптора, который сотворил из слоновой кости свою Музу. Афродита сжалилась над ним и оживила холодную кость. Ожившая муза Пигмалиона родила ему троих детей. Жан Жак Руссо, понимал Пигмалиона и дал имя его музе-жене: Галатея. Я убеждена, что все споры о возлюбленных – у Данте была Беатриче, у Петрарки – Лаура, для Боккаччо грезы о музе олицетворялись в образе Фьяметты, или… о Дульсинеи Тобосской «хитроумного идальго» Дон Кихота Ламанчского, – бесперспективны. Как безнадежно гадать, кому свои сонеты посвящал Вильям Шекспир. Гораздо хуже, когда музы из такой же плоти и крови, как сам творец. Тогда… прямая линия от «Я помню чудное мгновенье…», до «наша вавилонская блудница Анна Петровна», или еще хуже – «корова»!
Теперь о «ключе» к загадке, интриге и к всей прелести Моны Лизы – к улыбке! Она действительно гипнотизирует. И не только толпу, которая созерцает, скоро половину тысячи лет, эту улыбку, с открытыми ртами! И великие умы терялись перед ее «очарованием», словно забыв (как Вазари!), что такая манера рисовать улыбку еще во времена жизни да Винчи носила название «леонардовская», и его ученики также рисовали улыбку женщины по леонардовски! Да, вот почему-то никакие другие портреты женщин с подобной улыбкой никого не очаровывали (улыбкой)! Вот слова нашего великого мыслителя и знатока живописи, А. Ф. Лосева: …«Мона Лиза» с её «бесовской улыбочкой». «Ведь стоит только всмотреться в глаза Джоконды, как можно без труда заметить, что она, собственно говоря, совсем не улыбается. Это не улыбка, но хищная физиономия с холодными глазами и отчетливым знанием беспомощности той жертвы, которой Джоконда хочет овладеть и в которой кроме слабости она рассчитывает ещё на бессилие перед овладевшим ею скверным чувством…» Забегая вперед, скажем, что Лосев стоял у черты разгадки «улыбки» Моны Лизы. Как и он, Фрейд также подошел к «черте» тайны, но не только не переступил эту черту, но даже не назвал ее психопатологического смысла, хотя и описал его точно (Лосеву простительно, он только философ, но Фрейд – прежде всего психопатолог): «Кто представляет картины Леонардо, у того всплывает воспоминание о странной, пленительной и загадочной улыбке, затаившейся на губах его женских образов. Улыбка, застывшая на вытянутых (здесь и дальше выделено мной – Е.С.), трепетных губах, стала характерной для него и чаще всего называется «леонардовской». В своеобразно прекрасном облике флорентийки Моны Лизы дель Джоконды она сильнее всего захватывает и повергает в замешательство зрителя. Эта улыбка требовала одного толкования, а нашла самые разнообразные, из которых ни одно не удовлетворяет. (…) Догадка, что в улыбке Моны Лизы соединились два различных элемента, рождалась у многих критиков. Поэтому в выражении лица прекрасной флорентийки они усматривали самое совершенное изображение антагонизма, управляющего любовной жизнью женщины, сдержанности и обольщения, жертвенной нежности и безоглядно-требовательной чувственности, поглощающей мужчину как нечто постороннее… Леонардо в лице Моны Лизы удалось воспроизвести двоякий смысл её улыбки, обещание безграничной нежности и зловещей угрозы». Фрейд, когда писал эти строки, тоже находился под гипнозом! Он не только забыл, что он, прежде всего психопатолог, врач, но и то, что накануне он, разгадывая Мону Лизу, предположил, что Леонардо в ее портрете изобразил свою мать! Но, какая нормальная мать может улыбаться своему дитя со «зловещей угрозой»? Даже фрейдовское понятие «Эдипово комплекса» (которое Фрейд взял у Софокла), как и в первоисточнике – в эмоциях Иокасты Софокла, нет ничего «зловещего»! Вот еще аналогичное лосевскому и фрейдовскому об улыбке Моны Лизы мнение (а их не перечесть!): «Особенно завораживает зрителя демоническая (выделено мной: Е.С.) обворожительность этой улыбки. Сотни поэтов и писателей писали об этой женщине, которая кажется то обольстительно улыбающейся, то застывшей, холодно и бездушно смотрящей в пространство, и никто не разгадал ее улыбку, никто не истолковал ее мысли. Все, даже пейзаж, таинственны, подобно сновидению, трепетны, как предгрозовое марево чувственности (Рихард Мутер. «Всеобщая история живописи»)…
Итак, думаю, что все, кто смотрел хотя бы раз на портрет Моны Лизы, полуосознавали (что должен был бы сказать психопатолог Фрейд!), что ее улыбка не соответствует в целом выражению лица Моны Лизы! Это называется – парамимия. Объясняется она (как заблуждались все, в том числе Лосев, Фрейд, Мутер) не амбивалентностью чувств или характера Моны Лизы, а… другим. И, чтобы это подтвердить, обратим (вслед за многими ценителями гениального портрета Моны Лизы) еще к двум феноменам портрета: пейзажу и сфумато – мягко тающей дымке, окутывающей лицо Джоконды и в волнах легкого lauro, (Джо́рджо Ваза́ри). Но сначала еще несколько неожиданных для логики нашего расследования, замечаний. 1) Мы утверждаем, что чистая улыбка женщины это всегда преддверие поцелуя! И вот:
«Поцелуй названья не имеет,
Поцелуй не надпись на гробах.
Красной розой поцелуи веют,
Лепестками тая на губах.»
И еще:
«Не криви улыбку, руки теребя, —
Я люблю другую, только не тебя»
Сергей Есенин.
Как раз, то, что надо! «Мужчины! При виде улыбки Джоконды, у вас возникает желание ее поцеловать?» – да простят мне читатели, этот мой тест!
А, вот теперь о пейзаже (кстати, Леонардо, то рисовал его, то убирал с портрета…). Опять невольно ценитель вплотную подходит к некоей черте. Вот, например, Борис Робертович Виппер («Итальянский ренессанс»): «Второе средство – это отношение между фигурой и фоном. Фантастический, скалистый, словно увиденный сквозь морскую воду пейзаж на портрете Моны Лизы обладает какой-то другой реальностью, чем сама её фигура. У Моны Лизы – реальность жизни, у пейзажа – реальность сна. Благодаря этому контрасту Мона Лиза кажется такой невероятно близкой и ощутимой, а пейзаж мы воспринимаем как излучение её собственной мечты». А вот еще (Виктор Николаевич Гращенков. Портрет в итальянской живописи Раннего Возрождения): «В этой загадочной картине он создал нечто большее, чем портретное изображение никому не ведомой флорентийки Моны Лизы, третьей (? – Е.С.) жены Франческо дель Джокондо. Внешний облик и душевный строй конкретной личности переданы им с небывалой синтетичностью. Этому имперсональному психологизму отвечает космическая отвлечённость пейзажа, почти полностью лишённого каких-либо признаков человеческого присутствия. В дымчатой светотени не только смягчаются все очертания фигуры и пейзажа и все цветовые тона. В почти неуловимых глазом тончайших переходах от света к тени, в вибрации леонардовского „сфумато“ до предела смягчается, тает и готова исчезнуть всякая определённость индивидуальности и её психологического состояния»…
